Из книги академика РАН Е.П. Челышева (1921–2020) об Андреевском монастыре

Из книги академика РАН Е.П. Челышева (1921–2020)
об Андреевском монастыре^[1]

 <…> У подножья Воробьёвых гор, где Москва-река круто поворачивает на северо-восток, в двух верстах от города на пути в Киев, в живописном лесном урочище с незапамятных времен было расположено село Андреевское. Как и нас сегодня, священника Молчанова восхищали тогда эти места: «Кому приходилось любоваться Москвой и её окрестностями с возвышенностей Воробьёвых гор, или проезжать по Москве-реке от Крымского моста вверх по её течению, — писал он, — тот наверно с удовольствием останавливал свой взор на красивом местечке, расположенном на правом возвышенном берегу реки среди вековой зелени Нескучного сада и бывшего имения графа Мамонова (теперь купца Ноева), которое заканчивается густым лесом к Воробьёвым горам»^[2].

Первоначально здесь был мужской монастырь, который сгорел во время пожара 1547 года. В 1604 году на этом месте было погребено 127 000 трупов москвичей, умерших во время голода. Именно об этом трагическом событии упоминает царь Борис в Пушкинском «Борисе Годунове». «Бог насылал на землю нашу глад, Народ завыл, в мученьях погибая...» Вместе с небольшой шатровой церковью во имя святого мученика Андрея Стратилата, упоминавшейся ещё во времена Ивана Грозного («причём в то время она была уже не новой»). Это место древнего Подмосковья называлось «в Пленицах». Сейчас более принято написание «в Пленницах»

Одна из версий происхождения этого слова основывается на обнаруженных в монастырской церкви Воскресения Христова подвалах, где якобы содержались пленники. Однако более достоверной представляется другая расшифровка, она связана с бытом старой Москвы. Во время весеннего половодья доставлявшие в город дрова и бревна плотовщики связывали их на изгибе реки в караваны плотов или «пленицы». Бурная река часто выбрасывала их на берег, образуя завалы бревен. Отсюда и произошло такое необычное название этих мест и построенного здесь монастыря.

Места эти связаны с именем ближайшего соратника царя Алексея Михайловича — Федора Михайловича Ртищева. Почти всё время царствования Алексея Михайловича, писал Ключевский, Ртищев неотлучно находился при нём, служа по дворцовому ведомству, был его ближайшим постельничим, а потом дворецким и воспитателем (дядькой) старшего сына царя Алексея. Ртищев был почти сверстником Алексея Михайловича, родился четырьмя годами раньше его (1625) и умер года за три до его смерти (1673).

Очерк о Ртищеве Ключевский поместил в своём «кyрсе русской истории» вслед за очерком о царе Алексее Михайловиче, подчеркивая этим ту роль, которую сыграл такой незаурядный человек в годы его царствования. Хорошо ещё, что какой-то современник оставил нам небольшое Житие Ртищева, замечает Ключевский, иначе из-за своей чрезмерной скромности имя его могло кануть в Лету.

Он происходил из рода сына золотоордынца Аслана Челеби-мурзы, Льва Прокопиевича, прозывавшегося «широкий рот», или «ртище». По свидетельствам многих очевидцев Ртищев был человеком необыкновенной щедрости и доброты, бескорыстия и человеколюбия. При упоминании о Ртищеве как об «одном из замечательных деятелей Московской Руси XVII в.», в словаре Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона говорится о том, что «своё имущество он раздавал бедным. В 1650 году Ртищев основал за городом гостиницу для бедных, во время голода в Вологде продал свои одежды и дорогие сосуды и на вырученные деньги помогал потерпевшим, жителям Арзамаса уступил бесплатно свои лесные дачи»^[3].

Как пишет Ключевский, не выступать вперед, «оставаться в тени» было его житейской привычкой. Не в пример другим он обращал свои средства на дела благотворительности. В Москве он учредил больницу, богадельню и лазарет для раненых, пленных польского похода. Это было новинкой для Москвы. Главной целью жизни он считал служение страдающему и нуждающемуся человечеству, помощь бедным и обездоленным людям.

<…>

Неся в себе лучшие «начала и заветы древнерусской жизни», Ртищев понимал её нужды и недостатки и стал в первом ряду деятелей «преобразователъного направления», а дело, за которое «становится такой делец, не могло быть ни дурным, ни безуспешным». Он участвовал в самых разнообразных делах по поручению или по собственному почину. Чуть где появлялась попытка улучшить положение дел, Ртищев был тут со своим содействием, ходатайством, советом, шёл навстречу всякой обновительной потребности, нередко сам возбуждал её и тотчас сторонился, отходил на второй план, чтобы не стеснять дельцов, ни у кого не перебивал дороги.

Добрая память о Ртищеве передавалась из поколения в поколение. Как не хватает нам сегодня таких людей, как важно больше знать о них, о всём том, что совершили такие люди как Ртищев, обладавшие куда большим чувством ответственности, нравственной чистоты, чем многие их потомки, принадлежа к числу «передовых людей своего времени, осознававших необходимость светского просвещения русского общества, в тесных культурных контактах с европейскими странами»^[4], «воспитанный в строгом послушании уставам Православной Церкви»^[5], будучи человеком состоятельным, он все свои сбережения и доходы тратил на благотворительность, укрепление основ православия и просвещение.

На свои средства он выстроил храм во имя Преображения Господня и учредил в 1648 г. Андреевский Преображенский «училищный монастырь для распространения свободных мудростей», «ими же возмощи бы обрести разум, свет души словесныя»^[6]. В нём могли поселяться только «учительные люди», знавшие языки и науки.

По его рекомендации царь пригласил из Киево-Печерского, Межигорского и других малороссийских и белорусских монастырей 30 учёных иноков, «в житии и чине и во чтении и пении церковном и келейном правиле изрядных». В мае 1649 года царь обратился к киевскому митрополиту Сильвестру Коссову с просьбой прислать ученых старцев, знающих греческий и латинский языки. В Андреевский монастырь он пригласил иеромонаха Арсения Сатановского, Дамаскина Птицкого и «знаменитого старца» Епифания Славинецкого — «мудрого философа богослова, «изящного дидаскала» и искуснейшего в эллино-греческом и славянском диалектах». Именно он стал во главе просветительского кружка, «Ртищевского братства. Настоятелем монастыря стал опытный в иноческой жизни игумен Досифей.

Епифаний Славинецкий одно время жил «в горах» в Андреевском монастыре. Он был «явлением-феноменом» для москвичей, человеком кабинетного, затворнического учёного труда. «При будущих русских канонизациях он, конечно, найдёт свое место в числе подвижников науки. За четверть века работы в Москве (1649–1676 гг.) Епифаний для церковной власти был как бы живой академией православных наук... Захватившая внимание Москвы с развитием типографской продуктивности, непрерывно идущая правка текста богослужебных книг, покорившаяся критерию печатного греческого оригинала, вся шла под надзором Епифания. Славянский перевод Библии впервые был предпринят «святыми первоучителями славян — братьями Кириллом и Мефодием, во второй половине IХ-го века. Отсюда, через посредство Болгарии он перешёл и к нам на Русь, где долгое время обращались лишь отдельные, разрозненные книги Библии... Первая печатная славянская Библия была издана у нас в 1581 г. князем Константином Константиновичем Острожским. Перепечатка Острожской Библии подняла вопрос о новом сопоставлении церковно-славянского текста с изданным на Западе textus receptus. С упрощёнными поправками церковно-славянского языка Библия впервые в Москве была напечатана в 1663 году. Епифаний к этому делу привлёк двух чудовских иноков, Евфимия и Моисея, игумена Сергия и московского иерея Никифора. «Вырастала скромно целая школа научных работников по контрасту с не хотевшими ничего знать крикунами-обрядоверами... Епифаний оказался почти монополистом всех предисловий к книгам богослужебного обихода... Епифанию заказывали новые каноны, стихиры святым, похвальные слова на праздники. А для школ и для самообучения с домашними “мастерами” он писал учебники: географии, анатомии, словарь церковных слов... Да чтится достойно память сего подвижника кабинетного труда в церкви русской»^[7]. Результаты деятельности ученых старцев использовались в интересах повышения уровня образования. «Желающие могли учиться в «Ртищевской школе» и со временем сделаться переводчиками и справщиками богослужебных книг»^[8]. Обучение в Андреевском монастыре проходили молодые люди из «добропорядочных семей». Они изучали грамматику, риторику, философию, греческий и латинский языки.

Обязанный выполнять днём службу при царском дворе, Ртищев проводил вечера и ночи в Андреевском монастыре, сначала садился за ученическую парту для изучения греческой грамматики под руководством киевских старцев, и затем участвовал в жарких спорах с учёными монахами, богословами о соотношении веры и знания — вопросу, находившемуся в центре внимания гуманитариев и религиозных реформаторов того времени.

<…>

Мысль о том, что учёная работа «киевлян-колонистов» Андреевского монастыря оказала «великие услуги Российскому обществу» красной нитью проходит через всю отечественную богословско-историческую литературу. Члены «Ртищевского братства» внесли значительный вклад развитие общественной, богословской мысли, гуманитарных знаний, художественной культуры в древней Москве.

<…>